ЧТО Я ВИДЕЛ...
Недавнее прошлое, ставшее историей


Студенты Московского университета на первомайской демонстрации 1953 г. Из домашнего архива И.Б. Аполлоновой

Пожалуй, этот нейтральный заголовок подойдёт. Он заставляет вспомнить о Борисе Житкове с его Почемучкой (впрочем, современных детей — заставит ли?), но я буду нечасто задавать вопрос «почему?». Без собственных оценок событий обойтись не удастся, однако главная цель — не в них. Просто я расскажу то, что помню за последние примерно 65 лет. Перечислять исторические события этих десятилетий нет смысла, они описаны в монографиях, статьях, учебниках. Но может быть, личные воспоминания помогут создать более зримый, ощутимый фон этих событий.
Рассказывать обо всём в хронологической последовательности нельзя: не удастся отличить личное, что случилось в своей собственной жизни и только меня касается, от того, что может представлять общий интерес; с трудом можно будет проследить какую-то одну линию. Лучше взять отдельные темы — как одевались, где жили, на чём ездили — и проследить их по отдельности, так будет понятнее.


Здания


Улица Горького, не позже 1956 г. Обратите вимание, сколько машин на самой оживлённой улице Москвы
Улица Горького, не позже 1956 г.
Обратите вимание, сколько машин
на самой оживлённой улице Москвы

Почти всю жизнь я прожил в Москве — исключение составляют 13 лет работы на Севере и периодические отъезды в экспедиции. Побывал во многих местах (впрочем, за границей не был), есть с чем сравнить. Но город для меня — это Москва. С неё и начну.

О том, насколько изменилась Москва с предвоенных годов, написано много. Менялись названия улиц, их общий облик, отдельные здания, целые ансамбли. Я буду называть улицы так, как они назывались в то время, о котором рассказывается.

К переменам названий москвичи всегда относились довольно терпеливо. К концу 1980-х гг., когда пошла волна обратных переименований, москвичи ещё помнили, как называлась раньше улица Горького (но и то почти все думали, что Тверская — это от Центра до Белорусского вокзала, о Первой Тверской-Ямской забыли напрочь), а как называлась улица Кирова, не знал почти никто, я проверял это на школьниках и студентах. Прочно прилипли новые имена ко многим улицам, переулкам, площадям. Лишь площадь Пятидесятилетия Октября, формально просуществовавшая около двадцати лет, фактически не жила ни одного дня, по-прежнему оставаясь Манежной. Возможно, были и другие неуступчивые названия, я знаю ещё только одно: никто не знал Пионерских прудов, все 60 лет их существования они были Патриаршими. Да ещё, как это ни парадоксально, мало кто знал площадь Ленина; раньше она называлась по старому названию находящегося там вокзала, Саратовской, теперь — по нынешнему названию того же вокзала, Павелецкой.


Примерно такой была статуя на доме, на углу улицы Горького и Тверского бульвара
Примерно такой
была статуя на доме,
на углу улицы Горького
и Тверского бульвара

В отношении своих названий гораздо консервативнее были ленинградцы; впрочем, само название города было принято довольно легко — возможно, потому, что за десять лет до Ленинграда Петроград пришёл на смену Петербургу; принятого сейчас «Санкт-Петербурга» в обиходной речи не было никогда. Так вот, ленинградцам удалось в сталинские времена (!) вернуть Невский и Литейный проспекты, Садовую улицу, Дворцовую площадь. Может быть, причиной более лёгкого принятия новых названий в Москве было изменение, порой до неузнаваемости, самих улиц и площадей. Проспект Двадцать пятого Октября почти ничем не отличался от существовавшего до и после него Невского, а узнать в улице Горького прежнюю Тверскую было очень трудно.

На улице Горького между Центром и Пушкинской площадью старых домов осталось наперечёт: гостиница «Националь», ещё два-три дома до Газетного переулка, включая построенный в 1920-х гг. Центральный телеграф, мэрия (дом генерал-губернатора, он же Моссовет), дома по чётной (правой, если идти от Центра) стороне от Глинищевского переулка до Пушкинской — и всё. Улицу значительно расширили. Дома, построенные в конце 1930-х гг. по противоположной, нечётной стороне, удивляли своей огромностью, а главное тем, что лет двадцать спустя назвали архитектурными излишествами. На доме напротив Елисеевского магазина и сейчас стоят башенки, сначала же между ними были ещё зубчики в форме кокошников. На башне на углу улицы Горького и Тверского бульвара красовалась фигура женщины — в поднятой правой руке серп и молот, левая откинута назад; в конце 1950-х статую сняли, возможно, из-за того, что она начала разрушаться.

Расширяя улицу, Моссовет передвинули и надстроили. Помните, у Сергея Михалкова — «Дом переехал»? Тогда дома передвигали нередко. Тёмно-красным с белой отделкой здание Моссовета осталось, но из трёхэтажного стало пятиэтажным, фасад изменился очень сильно.

От Пушкинской до площади Маяковского дома по чётной стороне в основном сохранились, только вместо маленьких домов по обеим сторонам Дегтярного переулка стоит гостиница «Минск», построенная спустя много времени после войны, арка под ней ведёт в этот переулок. Расширение улицы шло за счет нечётной стороны. Музей Революции передвигать было трудно, ему просто подрезали крылья, перенесли ближе к зданию ограду, на которой знаменитые «львы на воротах», и двор перед музеем стал поменьше. Здание, где сейчас драматический театр имени Станиславского, отодвинули.



Наземный вестибюль станции «Дворец Советов» (теперь «Кропоткинская»)
Наземный вестибюль станции
«Дворец Советов»
(теперь «Кропоткинская»)

Наблюдать за передвижкой дома было очень интересно. Прокладывали огромного сечения двутавровые балки (или они семилетнему мальчику казались огромными?), такие же балки были встроены в нижнюю часть дома. Между теми и другими лежали цилиндрические катки, и если долго смотреть, можно было заметить, что они медленно вращаются: дом ехал. Говорят, что не только не переселяли жильцов, но даже водопровод, канализацию и электричество не отключали.

На углу Мамоновского переулка, который тогда назывался переулком Садовских, фасадом на улицу Горького, стояло трёхэтажное здание Глазной больницы — красивое, но совершенно задавленное новыми многоэтажными домами. То, что сделали с больницей, достойно восхищения. В переулке построили для неё нижний этаж таким образом, что верх его оказался на одном уровне с низом больницы, потому что переулок в этом месте уходит от улицы довольно круто вниз. И больницу на этот нижний этаж накатили, развернув на 90 градусов, лицом к переулку. С тех пор больница, уже четырёхэтажная, выглядит со стороны переулка вполне импозантно. Отделку здания закончили, правда, уже после войны, но основную работу выполнили до её начала.


Четырёхэтажное здание Глазной больницы. Фото Н. Чернявской
Четырёхэтажное здание
Глазной больницы.

Фото Н. Чернявской

Были и неосуществленные проекты. В довоенном номере журнала я увидел статью «Москва 1947 года» — дата была выбрана, видимо, в ожидании нескорого ещё тогда 30-летия Октября. И, конечно, композиционным центром всего был Дворец Советов, долженствоваший стоять на месте уже снесённого тогда храма Христа Спасителя. И станция метро, которую называют теперь «Кропоткинской», первоначально именовалась «Дворец Советов». Здание должно было быть по тем временам самым высоким в мире. По проекту, оно венчалось фигурой Ленина с указывающей куда-то вперёд рукой. Строительство начали, вырыли котлован, возвели стальной каркас на несколько этажей. Но началась война, стройку заморозили. Когда в 1947 г. отмечали 800-летие Москвы, от экскурсовода в музее мы, школьники, услышали, что проект изменён, здание, сохранив общий облик, будет ниже; фигура Ленина оказалась на проекте одетой в пальто, чего раньше не было. А потом от стройки отказались — кажется, уже после смерти Сталина. Каркас разобрали, котлован использовали для сооружения плавательного бассейна «Москва». Сколько приходилось потом слышать, что бассейн этот проклятый, что он занял место храма Христа Спасителя! Нет, он занимал место уже не храма. Это полезное спортивное сооружение заменило поразительный по своей громоздкости и бессмысленности Дворец Советов, который, к счастью, так и не построили.

Можно по-разному относиться к знаменитым сталинским высоткам. Они излишне помпезны, неудобны. Конечно, для студентов Университета новое здание было великим счастьем; например, наш факультет занимал всего один этаж небольшого дома на Моховой. Но построить университетский комплекс можно было проще, дешевле и удобнее. Однако высотные здания придали городу своеобразный рисунок, стали ориентирами, и сейчас представить себе Москву без них нельзя.

Потом была эпоха борьбы с упомянутыми архитектурными излишествами. Дальнейшую историю строительства в Москве, надеюсь, большинство наших читателей знает уже хорошо.
Памятники

А ещё лицо города составляют памятники. В Москве самый знаменитый, конечно, Пушкин. Даже известный речевой оборот: «Кто за тебя делать будет? Пушкин?» — связан не с Александром Сергеевичем лично, а с памятником. Был ещё грустный Гоголь работы Андреева, в начале
1950-х его заменили на весёлого работы Томского, а грустного отправили под домашний арест во двор на Никитском бульваре.

Напротив Моссовета стояла статуя Свободы. О том, что ещё до неё стоял там Скобелев, вспоминают чаще, а о ней почти забыли. Трёхгранный обелиск, перед ним женская фигура, кажется, крылатая. Шла речь о том, чтобы восстановить, но всё не соберутся.

Потом долго ставили камни: «Здесь будет сооружён... Заложен тогда-то». Стояли эти камни долгие годы, некоторые так и не дождались сооружения на их месте памятников. Но многие всё-таки появились: первая современная московская конная статуя — Юрий Долгорукий (на месте тоже конной, но уничтоженной — Скобелева); Маяковский; Лермонтов; замечательный по изяществу, но очень неудачно заткнутый за станцию метро Грибоедов.

Памятник Н.В. Гоголю. Скульптор Н.В. Томский


Дома у Калужской заставы, ныне площадь Гагарина
Памятник Н.В. Гоголю

Скульптор Н.В. Томский

Дома у Калужской заставы,
ныне площадь Гагарина

После сноса Страстного монастыря совершенно пустой оказалась Страстная площадь. Переименовали её в Пушкинскую, но лучше она от этого не стала. Ставили на ней под Новый год ёлку, киоски с украшениями и сластями, даже ватный кот ходил вокруг дуба, а в целом площадь была асфальтовой плешью. Памятник поэту стоял ещё на Тверском бульваре, когда отмечали 150-летие со дня рождения Пушкина (а отмечали не менее пышно, чем полвека спустя 200-летие). Но вскоре его перенесли, в течение года-двух сделали на площади сквер с фонтанами, и памятник стал хорошим композиционным центром.
Жильё. Дворы

Такая восьмиметровая комната в общежитии Московского университета первоначально предназначалась одному студенту
Такая восьмиметровая комната
в общежитии Московского университета
первоначально предназначалась
одному студенту

Отдельные квартиры были до войны роскошью. Большинство жило в коммуналках. Давая адрес, в конце добавляли: звонить столько-то раз.

Мы живём в одной квартире,
Все соседи знают нас,
Только мне звонить четыре,
А ему двенадцать раз.

Это Сергей Михалков. Двенадцать раз — многовато, такое бывало редко, я не встречал, но Высоцкий упоминает и «тридцать восемь комнат». И снова Михалков:

— А из нашего окна
Площадь Красная видна.
— А из нашего окошка
Только улица немножко.

Иначе говоря, у каждой семьи всего по одному окошку.
Высотное здание у Красных Ворот, вид с Новой Басманной улицы
Высотное здание
у Красных Ворот,
вид с Новой Басманной улицы

И было ещё понятие, почти исчезнувшее — наш двор, ребята с нашего двора. С нашего двора, а не из нашего дома. Играли ребята из соседних домов, но все они объединялись именно двором.

Я – дворянин с арбатского двора,
Своим двором введённый
во дворянство.

По дворам ходили точильщики и старьёвщики. Точильщики кричали громко: «Точить ножи-ножницы, бритвы править!» Старьёвщик же выходил на середину двора и произносил, казалось бы, не повышая голоса, слитно, в одно слово: «Старьёберём», — но слышно было во всех уголках двора и на всех этажах, даже если окна закрыты.

В новых жилых районах дворов нет, есть пространство между домами.

И правнуки забудут слово «двор».

Это, как и предыдущая цитата, — из Булата Окуджавы.
Магазины. Реклама. Вывески

Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Павильон «Мороженое»
Всесоюзная
сельскохозяйственная выставка.
Павильон «Мороженое»

Вся Москва знает Елисеевский магазин (да и весь Петербург тоже — у них там свой). И хотя долго он был просто «Гастроном № 1», его все знали как Елисеевский. Только говорили по-разному: молодёжь ходила в Елисеевский, покупала в Елисеевском, старики ходили к Елисееву, покупали у Елисеева. Аналогично с булочной Филиппова. Приходилось также слышать «купил у Мюра» — это магазин Мюра и Мерилиза, нынешний ЦУМ. Были также местные достопримечательности. В районе Бронных улиц есть продуктовый магазин, который старожилы знали как магазин Холкина (ходили к Холкину), жители Большой Калужской покупали у Бромлея — это был магазин Общества механических заводов братьев Бромлей, или просто завода Бромлея, теперь — машиностроительный завод «Красный пролетарий».

В колбасном отделе Елисеевского работал старик, наверное, он был ещё при самом Елисееве. Он не делал ни одного быстрого движения, но опытные покупатели знали, что становиться в очередь надо к нему, а не к суетящимся рядом девушкам: в полтора раза более длинная очередь подойдёт скорее. А ведь надо было взвесить точно, чеки пробивали заранее. Дед строго смотрел на покупателей поверх очков и никогда не улыбался, однако не только не бросал покупку на прилавок, но даже не клал её, а с лёгким поклоном вручал покупателю. Тогда не было принято писать «Вас обслуживает продавец такой-то», так что не знаю, как его звали. Когда в 1956 г. пенсии перестали быть чисто символическими, дед исчез.

Сейчас едва ли не больше, чем здания, на улицах видна реклама. В советское время рекламировать было почти нечего, реклама была однообразной, унылой и ненавязчивой; последнее из этих свойств кажется сейчас уже достоинством.

На фонарных столбах на больших улицах прикреплялись рамки с такими, например, плакатами:

А Я ЕМ

ПОВИДЛО И ДЖЕМ



ВСЕ ЛИ
ЕЛИ
НАШИ КАРАМЕЛИ
С фруктово-ягодной начинкой?



КАЧЕСТВО ХАЛ
ВЫШЕ ВСЯКИХ ПОХВАЛ

В сберкассе — улыбающийся вкладчик, сидя за рулем автомобиля, держит сберкнижку:

НАКОПИЛ
И МАШИНУ КУПИЛ!

Было и такое:

ВКУСНО, ПИТАТЕЛЬНО,
КУПИТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО!

Поначалу это относилось к чёрной икре, но это продукт очень дорогой, к тому же икра к
1960-м гг. из магазинов вообще исчезла, так что почли за благо тот же текст отнести к мороженому.

Были и совсем удивительные призывы:

ПОКУПАЙТЕ
ЮВЕЛИРНЫЕ ИЗДЕЛИЯ
В МАГАЗИНАХ ЮВЕЛИРТОРГА.

Интересно, а где их ещё можно было купить? И сколько на них нужно было денег?

До войны и в первое послевоенное десятилетие в Москве соблюдалось правило: у магазинов одного назначения были вывески одной расцветки, они были написаны определённым шрифтом. Жёлто-коричневые вывески булочных, широкие белые или светло-серые буквы на тёмно-красном фоне — мясо, красные буквы на белом, в голубизну, фоне — аптеки, строгие золотые буквы на чёрном — ювелирные магазины; был свой стиль у молочных, книжных магазинов, у магазинов игрушек и других. Совершенно специфическим было и оставалось очень долго (может быть, и сейчас где-то есть?) оформление табачных магазинов. Интерьеры были отделаны под Хохлому — роспись в красных, чёрных и золотистых тонах, немного ещё с зеленью.

К 1970-м гг. о таком оформлении вывесок совсем забыли, одинаковыми буквами, прикреплёнными прямо к стене, можно было обозначить всё что угодно, от фабрики-прачечной до юридической консультации, наглядности никакой. Сейчас наглядность тоже теряется, но уже по прямо противоположной причине — разнообразие и пестрота такие, что в глазах рябит.
Уличное движение

На мостовой автомобили
Лисёнка чуть не задавили.
На мостовую нипочём
Не надо бегать за мячом.

Вид Кремля со стороны Манежа. 1950 г.
Вид Кремля со стороны Манежа. 1950 г.

В обычных, казалось бы, детских стихах В.И. Лебедева-Кумача о правилах уличного движения дважды упомянуто совсем позабытое слово. Уже давно я как-то взглянул окрест себя и обнаружил, что мостовых больше на свете нет, есть «проезжая часть». Действительно, улицы больше не мостят, их асфальтируют. Осталась только брусчатка на Красной площади. А ведь перед войной и всю войну многие переулки Москвы оставались вымощены булыжником. Больше того, тротуары во многих местах были выложены большими каменными плитами, но их сняли, пожалуй, пораньше, до войны; тротуары заасфальтировали. Этот процесс не имел ничего общего с современным. Асфальтовые катки существовали, но только большие, для мостовых (извините — для проезжей части). А тротуары делали вручную: подходил грузовик, сваливал горячий асфальт. Рабочий лопатой разбрасывал его из кучи более или менее равномерно по тротуару, а другие, стоя на одном колене, разглаживали его трёхгранными деревянными утюгами. Непременными атрибутами были рукавицы (горячо!) и толстая обёртка из тряпок на голени одной ноги, потому что теплоизоляция требовалась солидная.

Не позже 1948 г. По Москворецкому мосту ещё ходит трамвай. К середине 1950-х его уже не было.
Не позже 1948 г.
По Москворецкому мосту ещё ходит трамвай.
К середине 1950-х его уже не было.

Отец рассказывал мне, что, приехав в 1909 г. из Тулы в Петербург, он ходил по улицам и смотрел, не проедет ли где-нибудь автомобиль. В конце 1930-х в Москве высматривать надо было уже лошадей. На извозчике я никогда не катался, но помню в довоенное время извозчиков, уже редких. Были и ломовые — конное грузотакси.

На моей памяти появились легковые М1 («эмочка»), потом ЗиС-101 и ЗиС-102 (тогда ЗиС писали именно так), грузовики были — полуторки, трёхтонки и очень нелепые на вид пятитонки. Все — нашего производства. Из иностранных машин (слова «иномарка» тогда не было, оно появилось всего лет двадцать назад, если не меньше) до войны были «линкольны», в войну появились «виллисы», а из грузовиков — «форды» и «студебеккеры». «Линкольны» были совсем не такие, как теперь, — вполне пристойной длины и отличавшиеся тем, что на пробке радиатора у них была красивая фигурка бегущей собаки, а звуковой сигнал был чем-то средним между карканьем вороны и собачьим лаем.

Светофор конца 30-х годов
Светофор
конца 30-х годов

Одно время странными были светофоры на улицах. Висит над перекрестком фонарик, на каждой стороне которого — круг, разделённый на неравные секторы: верхний зелёный, нижний красный, по бокам два узеньких жёлтых. По этому кругу ходит стрелка: на какой сектор показывает, тот сигнал светофора и есть. Можно было даже понять, долго ли ещё путь будет свободен или закрыт. Но движение стрелки было, по-видимому, равномерным, реагировать на реальную ситуацию она не умела, и вскоре эти светофоры заменили на привычные для нас, только расположение цветов долго ещё было не такое, как сейчас: сверху вниз — зелёный, желтый, красный. А в виде светофоров со стрелкой были даже ёлочные игрушки; показать сейчас такую кому-нибудь — никто не поймет, что это светофор.
Асфальтовый утюг
Асфальтовый утюг

По улице Горького и Ленинградскому шоссе (Ленинградского проспекта тогда ещё не было) ходили двухэтажные троллейбусы. На втором этаже или перед лесенкой на него была надпись: «Мест для сиденья 40, мест для стоянья нет»; видимо, чтобы не перегружать верх и не смещать центр тяжести системы слишком высоко.

Окраины были связаны с основной частью города трамваями, доходившими до самого Центра. Рельсы проходили по всему бульварному кольцу, по Каменному и Москворецкому мостам, по Варварке, по Арбату. Трамваи ходили переполненные.
Метро

Московское метро открыто 70 лет назад, 15 мая 1935 г. Открытия я, конечно, не помню, но всё детство — это постоянные впечатления из книжек («Пропавший класс» Льва Кассиля), из песен, из детских передач по радио о том,

До чего ж оно хитро,
До чего ж оно хитро,
До чего ж оно всё здорово придумано в метро

(это из песенки), о том, какие там лестницы-чудесницы (из другой песенки).

Метро первых лет отличалось от нынешнего лишь в деталях. Наклонные эскалаторные тоннели были рассчитаны только на три нитки эскалатора, из них одна, средняя, не работала практически никогда, даже в максимальный наплыв народа. Четыре эскалатора вместе появились после войны и воспринимались как чудо.
Крымский мост
Крымский мост

Объявлений по радио не было, «Осторожно, двери закрываются!» появилось гораздо позже, наверное, в 1960-х гг. Раньше помощник машиниста обычно говорил (без всякого усиления, так что слышно было только вблизи): «Побыстрей посадка! Отправляю поезд!» — и завершалось всё словом, которое долго служило символом метро: «ГОТОФФ!», — после чего двери захлопывались. Зачем-то на дверях изнутри поначалу были ручки, потом их сняли.

Переход со станции «имени Л.М. Кагановича» на станцию «Площадь Свердлова». 1955—1957 гг.
Переход со станции «имени Л.М. Кагановича»
на станцию «Площадь Свердлова». 1955—1957 гг.

Турникетов не было, у входа на эскалатор стояли с обеих сторон контролёры. Турникеты опробовали впервые, кажется только на «Павелецкой» в конце 1950-х гг. Билет стоил 50 копеек, но полтинников в обращении тогда не было, так что продавали специальные жетоны.

Метро носило имя Кагановича. Лазарь Моисеевич Каганович был до войны наркомом путей сообщения и вообще очень видной фигурой в государстве. Но вот в 1955 г. открыли метро в Ленинграде, присвоили ему имя Ленина и, наверное, схватились за голову: в Ленинграде — имени Ленина, а в Москве наше первое метро — имени Кагановича! И, как сказал мой отец, Кагановича раскулачили и оставили ему приусадебный участок: метрополитену присвоили имя Ленина, а «учитывая заслуги...», станцию «Охотный ряд» переименовали в станцию имени Кагановича. Впрочем, недолго музыка играла — через два года «разоблачили антипартийную группу Маленкова—Кагановича—Молотова» и «Охотный ряд» вернули. Эта станция — самая невезучая в московском метро. Позже её назвали «Проспектом Маркса», а потом опять вернули «Охотный ряд».
Кого можно было видеть в городе

Кроме упоминавшихся уже извозчиков, точильщиков, старьёвщиков, были ещё в переулках холодные сапожники, сидевшие под открытым небом или под навесом; они существовали ещё долго после войны. А лоточницы, у которых можно было купить конфеты, с началом войны исчезли и потом так и не появились.

В скверах часто встречались «прогулочные группы» — несколько детей примерно одного возраста (в пределах обычно от трёх до шести лет) с немолодой руководительницей; они водили хороводы, пели песенки, играли, иногда пытались говорить на иностранном языке, до войны — почти исключительно по-немецки. Это был один из разрешённых видов частного предпринимательства. Группами с иностранным языком руководили обычно дамы «из бывших».

Любимыми собачками таких дам были почти исчезнувшие сейчас белые пушистые шпицы.

Однажды, несколько лет спустя после войны, я встретил пожилую женщину с девочкой-подростком, вероятно, внучкой. Бабушка тихо, но очень внятно выговаривала внучке:

— Как ты себя ведёшь?! Qu’est-ce que c’est?

Я не сумел бы написать эту фразу, но на слух хорошо её понял (помните, в «Дубровском», — кесь ке се, мусье, кесь ке се?).
Как люди выглядели

Кто как.

И тогда, в пору, для которой нехарактерными считают социальные различия, были люди богатые и бедные. Но в целом не только в военные годы, но и с десяток лет после войны одевались более чем скромно: студентки донашивали школьные форменные платьица (без фартуков, конечно), а белое выпускное платье могло послужить и свадебным.

Одеждой богатых женщин было тогда зимнее пальто с чернобуркой.

Однако не бедностью и богатством различаются характерные одежды разных лет, а подходом к тому, что сейчас носят и что не носят. Сейчас хочешь надеть макси — ходи в макси, хочешь что-нибудь совсем коротенькое — ходи с голой поясницей, чтобы брюки держались только на самой широкой части бёдер. А раньше мода была на уровне чуть ли не государственного общесоюзного стандарта — ГОСТа: принято носить широкие брюки — изволь ходить в широких; носят юбки до середины голени — не моги надеть до колена; все подшивают под платье ватные плечики — и ты подшивай (потом плечики надолго исчезли, вернулись только недавно, но, конечно, уже в качестве произвольной программы). По ширине брюк, по длине волос выявляли даже социально чуждые элементы — пижонов в узких брючках и с патлами. При этом сознание ревнителей порядка во внешнем виде граждан определённо отставало от моды. В начале
1960-х гг. в газете написали, что молодёжь уже метёт тротуары широченными клёшами (вернувшимися, правда, в несколько измененном виде), а пропагандисты ещё поносят пижонов в узких брючках.

В целом, конечно, внешний облик был гораздо более пуританским, чем сейчас, нагишом ходить было нельзя. В курортном городе в летнюю жару девушку могли остановить за то, что она появилась на улице в сарафане без кофточки, с открытыми плечами (с этим мы встретились в 1953 г. в Крыму). Но парадокс: в сарафане нельзя, а в пижаме можно, даже в городе — плечи закрыты. Пижамы и халаты были обычной одеждой в дальних поездах. Однажды, правда, передали по поезду: «Пассажиры в пижамах, халатах и тому подобных одеяниях в вагон-ресторан не допускаются», но носители тому подобных одеяний сообщение проигнорировали, работники ресторана поморщились, но не отказываться же от выручки. Пустили. Вот как писал Евгений Евтушенко о своей родной станции Зима (это немного не доезжая Иркутска):

Вот поезд замедляет ход,
И пассажиры, волосато,
В пижамах пёстрых, полосатых,
Как тигры, прыгают вперед.

Чем-то совсем новым, революционным, стали в конце 1950-х гг. мужские рубашки навыпуск. Удобство брюк женщины оценили раньше, но появиться в брюках в театре долгое время было немыслимо.

В самое тяжёлое время, в войну, выдумали дешёвую обувь — женские босоножки на деревянной подошве. А позже, когда стало полегче, обладатели узких брючек носили ещё и ботинки на толстой подошве из микропористой резины — их тоже почему-то считали признаком пижонства. Непременной принадлежностью обуви всегда были калоши, но они исчезли в
1960-х гг., и с тех пор, когда приходишь в гости, тебе предлагают тапочки.

Студентки ходили на занятия без всякого макияжа; даже слово это не было распространено, говорили «косметика». Однажды на факультетском вечере самодеятельности на сцену вышел вокальный квартет, у его участниц были очень скромно подкрашены губы; так на них зашикали. Девушки были на пятом курсе, на дворе стоял 1956 г., три года прошло после смерти Сталина, шиканье из зала никаким начальством спровоцировано не было — просто таков был, как сейчас сказали бы, менталитет.
Идеология, политика

Эта тема необъятна, поэтому ограничусь только отдельными иллюстрациями к ней.
Библиотека им. В.И. Ленина
Библиотека им. В.И. Ленина

В последние десятилетия советской власти в праздничные дни вешали на стены домов, несли на демонстрациях портреты членов политбюро. В довоенные годы делали то же, но это были портреты вождей. Были — товарищ Сталин (обязательно первым и отдельно от всех), товарищи Молотов, Жданов, Каганович, Ворошилов, Калинин, Берия, Маленков... Всех знали и всегда называли по имени и отчеству; такого, как теперь — Владимир Путин, Михаил Фрадков — не могло быть.